Category: авиация

Category was added automatically. Read all entries about "авиация".

(no subject)

У меня две гордости: ни разу в жизни не брал взаймы – ни копейки, ни цента – и ни разу никуда не опаздывал. Всегда приходил заранее, почти всегда – первым. Ну и ещё третья – почти не стоял в очередях. Разве что в детстве – с чернильной надписью на руке – за мукой, кажется. В девяностом, кажется, надо было купить бутылку коньяка, в подарок. Продавалось это только на ул. Горького. Выстоял очередь, а кассирша потребовала пустую бутылку. Потом пожалела, правда, и говорит: А вы выпейте – я вам пустую засчитаю. Я почему-то обиделся, ушёл… Да, ещё в феврале 86-го стоял в самой длинной очереди на свете – даже длиннее, чем в Сан-Франциско у какого-то учреждения для безработных: в “Берёзку” рядом с домом Окуджавы, за видеомагнитофоном – там очередь была в сорок с лишним тысяч человек, а моя – 14347-ая. Это куда больше, чем годом ранее там же – 333-я была, но та - реальная. В восемьдесят шестом объявили, что в какой-то день чеки “сгорают”, и надо их потратить или на видео, или на телевизор, или не то и другое, у кого хватит. Меня за честные глаза и яркую куртку сразу выбрали “сотником”. Про них потом говорили, что они жулики, что подставные и т.д., но я таким точно не был. Практически никто из этих несчастных людей, часть из которых ночевала в сугробах, так ни черта и не купили – всё это была чистой воды липа и издевательство. Даже генералов там гнали взашей. Пускали только Героев и, кажется, кавалеров трёх орденов Славы, но этих не уверен…
Так о чём это я. Ах да, что в долг не брал. Банальщина, в зубах навязло, но как точно сказано: “Берёшь чужие – отдаёшь свои”, “Дашь взаймы – потеряешь друга”. Второе не всегда, правда. Если отдают. Из моих случаев почти все закончились благополучно. А в одном – дружба ещё крепче стала. А в другом, даже могла вырасти в нечто большее, но увы…
А что не опаздывал – это точно. Один раз опоздал, на шестнадцать секунд. И ещё один – на самолёт, но это слава богу. А больше никогда. Правда, в Брюсселе был случай, когда чуть не помер со страху. Но это надо пережить, а то ерундой кажется.
Не стану говорить почему, но, собираясь в обратный путь, решил – тем более, что это в пять утра было – пойти на вокзал пешком, спокойным шагом это минут тридцать пять. Днём ранее решил проделать этот путь заранее, чтобы время засечь и чётко знать дорогу. Прошёл через красивый парк, шлось весело, ещё и местный какой-то (один из немногих светлокожих в городе) попутчиком оказался. Словом, всё сделал, как надо. Как говаривал Ники, дошёл от кингстонского автовокзала до центра – и жив остался. Повезло.
А в пять утра вышел, чтобы повторить этот путь, шлось весело опять же, но только до ворот этого самого парка, которые были закрыты. Совсем закрыты, на замок.
Что было дальше – вспоминать неохота. Ночь-полночь, спросить не у кого, водители сразу по газам…
Потом полчаса ждал электричку. Не на той платформе.
Но на самолёт успел.
А просто, заранее надо.

...Приехели в Гатвик на час раньше. Написано: Гатвик.
- Что дальше-то, Дин? – спрашиваю. – Куда идти-то?
- Ты хоть раз летал, Ники?
- Ну… как тебе сказать…
- Я тоже. Ты лучше у полицейского спроси.
- Вот дерьмо.
Припарковали джип на парковке. Ни он, ни я не привыкли парковаться на парковках – только брать с них тачки привыкли. В этом Гатвике терминалов два, но это что мне, что Дину - пустой звук, так что какая нам парковка нужна, да хрен ее знает. Взяли мой чемодан из багажника. Увидели знак “НА ВЫЛЕТ”, поняли: мне туда.
Людей там море. Погоди-ка, давай в “Справку”, тихо-спокойно, без паники.
- Я это… на самолет, - говорю.
- Надо же.
- У вас тут это… вылетают? Один, – спрашиваю.
- Вылетают, - отвечает, - и не один. А вам сколько надо?
- Мне два: один - моего приятеля до дома подбросить, а другой – меня на Ямайку.
- На Ямайку вас? Так это далеко.
- Ну да? А я-то думал, сразу за Сассексом.
Она поглядела на меня, как на свежего дерьма кучку.
- Ну вы, приколисты, - говорит, - а ну спрашивайте, чего надо, не то сейчас разжую и выплюну.
- Это так вы, значит, вежливо разговариваете с клиентами, мисс?
- Какой же ты, солнце мое, клиент? Ты даже не турист. Как захочу, так с тобой и буду говорить, а ты и не заметишь ничего. Ты, наверняка, даже не знаешь, как жалобу подать.
Тут мы с Дином попадали со смеху. Ведь так оно и было.
- А что вы делаете, когда все вылетят? – спрашивает Дин. - Не хотите прокатиться по еродрому, а? А потом по пивку, идет?
Видела бы она его шрам.
- Может, лучше с моими детишками поиграете, - отвечает, - они как раз вам ровесники.
Она все мне показала-рассказала: и где билеты брать, и где у них таможня и прочее. И как на этот их хренов самолет садиться. Я поблагодарил ее, очень милая тетка. А она подмигнула. И титьки у нее что надо.
- С такой я б уж душеньку натешил о-го-го, - сказал Дин Лонгмор. – Вот только тебя она приложила, Ники, типа, за человека не считает, не надо было тебе к ней цепляться.
- И то.
Титьки, правда, классные, но им лет по тридцать пять, не меньше. Мы еще похихикали. Потом Дин повернулся и поехал домой.
А я полетел на эту Ямайку.

(no subject)

В том году на “острове Свободы” есть было почти уже совсем нечего. Как удачно выразился один вечно молодой поэт по аналогичному поводу: “Ну, а есть у вас свобода? -Отвечают: “Есть! Есть!”... То ли есть у них свобода, то ли хочется им есть.”
Зато во всех магазинах, включая бывшие продуктовые, полки были забиты китайскими нефритовыми статуэтками; по углам торчали изумительной красоты деревянно-перламутровые ширмы и резные лакированные сундуки, а больше в огромном городе, да и в других тоже, в свободной продаже не было ровным счётом ничего. Старшие товарищи посылали пионерские отряды в буржуазный Ведадо громить особняки свежеотъехавших guzanos (“червей) – один краше другого, и из окон летели на подъездные дорожки, клумбы, тротуары и мостовые разные изящные, а порой, вероятно, и антикварные предметы мебели, серебряная посуда и безделушки. Пионеры маршировали и пели: Uno, dos, tres, cuatro, comiendo mierda y rompiendo zapatos! (“Раз-два-три-четыре! Жрём дерьмо и рвём ботинки” - сойдёт, в оригинале рифма тоже слабая). Атмосферу всеобщей тропической расслабленности время от времени нарушали автоматные очереди – за единственный день пребывания в столице я слышал их в непосредственной близости от себя целых три: в гостинице, где походя застрелили какого-то подозрительного им на вид парня, как потом выяснилось, зашедшего в киоск за сигаретами; в туннеле, где какой-то придурок на ходу выкинул из окна “жука” смятую сигаретную пачку; и в том же Ведадо, где кто-то по неосторожности переехал висевшую низко над мостовой поперёк улицы заградительную цепочку у дома одного из новых правителей, занявшего приглянувшийся особнячок.
В посольстве, кадровик, резидент “Двойки-Г” Богачёв проорал мне в ухо (репродуктор был включён на полную мощность, чтобы задолбать прослушку “Двойки-G”), что я поеду на другой конец “Зелёной Ящерицы” – в Сантьяго, и хотя друзья, приехавшие раньше и уже успевшие обзавестись кое-каким влиянием, предлагали похлопотать, чтобы мне остаться в Гаване, я отказался, и уже на следующее утро летел по над ослепительной зелени шельфом на восток, на винтокрылом советском лайнере. В соседнем кресле тихо блевала в зеленовато-серый пакет с надписью “Аэрофлот” зеленовато-серого же оттенка жена приятеля из параллельной институтской группы, труп которого с пулевыми отверстиями в животе спустя лет двадцать показали по телевизору. Они тогда оба вскоре уехали, потому как он не знал ни слова по-испански и “переводил”, молча мотая курчавой головой то в одну, то в другую сторону (“Как приехал? Как приехал! Да так и приехал – барашка зарезали, и приехал”). Кубинцы, которые к тому времени уже ничему не удивлялись, говорили “Это он мысли гоняет” и только весело переспрашивали, когда русский спец произносил сокращение “ме-кагé” – Es que te cagaste ya?.. Потом этот малый пошёл работать в милицию, дослужился до подполковника, потом стал владельцем нескольких ювелирных точек в “Метрополе” и там же погиб, вероятно, что-то с кем-то не поделив… Тогда я отправил с ним домой сувениры, точнее, монвениры – две небольшие нефритовые статуэтки, изображавшие каких-то милых безымянных старичков-китайцев…

Много месяцев спустя, пару примерно таких же китайцев повёз в Москву и я, правда, они чуть было не погибли, потому что посреди Атлантики у винтокрылого чуда советского авиастроения оторвался винт, и чуть не с полдороги пришлось вернуться обратно на остров, где к тому времени уже съели последнее, и по улицам носились весёлые дети с грустными глазами и раздутыми животами. Но нефритовые китайцы всё же попали по назначению – матери моего сменщика, ставшего затем знаменитым поэтом и переводчиком, а месяца три назад умершего в больнице при до сих пор не ясных обстоятельствах…

А статуэтки те нефритовые живы. Вон они, на полке стоят. Дочке не было и года, когда она, поглядев на них, вдруг чётко произнесла: “Пу И”. Может, это он и есть. А что, запросто.

И опять-таки, ну надо же - два значения.

(no subject)

Был у меня лихой приятель, эксцентричный американский толстосум Т.И., который пытался в России наварить, да только ничего не вышло. А ведь был он дьявольски предприимчив, и придумал, например, вот какую штуку. Припер из Москвы телефонную будку древнего образца вместе с допотопным автоматом, наладил прямую спутниковую связь, и когда – чуть ли не каждый день - у него на ранчо гостили русские и спрашивали, а чего это у тебя, Т., вон там, на холме, за будка торчит, говорил: это телефон. Хотите маме (или кому там) без кода звякнуть? Все хотели, особенно в подпитии. Подходили, и выяснялось, что надо опустить две копейки. Этой валюты ни у кого, знамо дело, не оказывалось, а у него – целая горсть. А дома - еще куча.
- Пятьдесят долларов, - говорил достойный потомок Т.А.Эдисона, и при мне ни один не перевел разговор на другую тему. Зубами скрипели, а отдавали половину командировочных.

Аналогичный фокус проделывал (известная байка, но при мне – дважды) довольно известный испанский художник, не менее эксцентричный Д., женатый на русской, и я подозреваю, что как раз она-то все эти штуки для него и выдумывала. Под конец аудиенции, гости, как правило, просили его “чего-нибудь нарисовать, да хоть вот тут на салфетке”. Он охотно чего-то калякал-малякал. Гость, писая от восторга, просил поставить подпись. - Да за ради бога, - говорил добродушный старикан. Ставил подпись, пододвигал к гостю драгоценный листок, но сверху лапкой прижимал и говорил: Пожалте десять тысяч долларов. Только для Вас.

Потом этот самый Т. прислал нашему банку в подарок громадную библиотеку. Распаковывая коробки с абсолютно никчемными тысячами книг, я нашел записку, адресованную Т. своему секретарю (или секретарше): “На твое усмотрение. Хочешь – выкинь, а хочешь – отправь в Россию.”

Так вот. Сидим мы как-то с этим Т. в ресторане, а он и говорит. Тут у вас, я слышал, дельтовский стэнд-бай-тикет продается. Нам, американцам, этого нельзя, а вам – иностранцам – запросто. До JFK и обратно я тебе оплачу, а этот тикет волшебный ты сам купи. На штуку я уже пьян, а на полторы не хочу – блевать буду.
Прямо оттуда – это в том же здании оказалось – пошел я и купил за 499 этот самый билет.
Доллар сдачи.

И полетел. Когда начинал облет из СФ, мой друг Жак меня инструктировал. Жак везде был и все на свете видел. Но это долгая история. В Йокогаме с него на палубе перед строем сорвали офицерские нашивки, за пьянку, а он на Уолл-стрите брокером устроился, а потом стал знаменитым художником-импрессионистом, не таким знаменитым, как тот усач, но все-таки… Так вот он мне и говорит: Я тебе главное скажу. Если в аэропорту, - а я предполагал, что их у меня будет ровно пятьдесят – к тебе подойдет маленькая старушка в кудельках и скажет, что ты как две капли воды похож на ее покойного сына – беги и не оглядывайся. Только не оглядывайся!

В СФ, когда улетал, кучерявая старушка не появилась – они с Д. с двух сторон меня прикрывали - но она была первой, кто встречал меня в ЛА.

А аэропортов было не 50, а всего лишь сорок девять. На Аляску я не полетел – там холодно.

(no subject)

Путь ко внутреннему миру (в смысле inner peace) – это, по-моему, узкая тропинка между манией величия (mania grandiosa) и маниакальной, опять же, депрессией на почве комплекса неполноценности. Вот так.

Соседка Полина у Бабуни справа – злыдня. И на рынке – конкурент; товар у нее дрянь, на базар приходит чуть не с вечера, а ведь никогда не подвинется.
Давеча Бабуня хряпнула рюмку перцовки и говорит мечтательно:
- Надо где-то яду б…
- Зачем?
- Полинин тутовник сквозь забор лезет, сил нет. Спрыснуть бы чем.
Я в шутку:
- Так, может, заодно и Полину…?
На секунду задумалась мечтательно, но тут же всерьез:
- А с кем я зимой разговаривать буду?

Я черт-те чего видел. И женщины ко мне очень даже положительно относились. И везло мне всю жизнь по-страшному. Просто по-черному везло. Ну, ни единого облома, до сих пор… А счастья моментов (которое real genuine&authentic) было только два. От силы два с половиной. Я не про конфеты или warm puppies, прости господи. Про настоящее.

1. Мой двоюродный брат – самый издаваемый литератор России. Даже Толстоевский… ну, да ладно. Я видел его всего один раз в жизни, мне тогда года четыре было. А ему года, может, 23. Мы пришли к нему в гости. У него был альбом с марками. Альбом сильно запал мне в душу. Когда мы вернулись домой, я попросил у отца его телефон, позвонил и сказал ему довольно резко: Ты уже стар и скоро умрешь. А мне еще жить и жить. Отдай мне альбом… Он посмеялся, отдал. За такое человеку под старость ни славы, ни денег не жалко.
А настоящее счастье вот:
1. Когда мне было лет десять, отец взял меня с собой в Киев, в командировку. Мой К. к своим десяти годам бывал в десятках стран, во многих – по четыре-пять раз, а я тогда впервые летел на самолете.
Сел в кресло. Сел и умер. И не дышал до самого Киева. Китобои добивали последних китов, Карацупа стерег границу, как зеницу, а космонавтов тогда еще не было. Потом я жил с ними тринадцать лет (в смысле летов) подряд через картонную перегородку, но они, торговавшие своими фотками с автографом, меня уже не волновали. А тут, рядом со мной сидели – ОНИ. Олимпийские боги, небожители летели в Киев в соседних креслах. Сальников, Нетто, Татушин, Огоньков, Масленкин, Исаев, Ильин, Симонян! Парамонов! Мягкие мокасины с прострочкой-рантом, носки с вертикальной вышивкой крестиком. А когда вышли, Борис Татушин, увидев чешский самолет, помахал рукой и крикнул: Чест праце!... I was still holding my breath.
2. Мы поехали играть в поселок Березки, через две станции. Выиграли 8:2. Я забил все восемь. Везло, перло всю дорогу невероятно, фантастика какая-то. Когда забил третий или четвертый, противники наши набросились с упреками на своего вратаря. А тот развел в бессилии руками и сказал… не помню точно, что сказал, но мне это было счастье.

(no subject)

Приснилось сегодня, что будто едем мы втроем – Т., Мусь и я – в каком-то транспорте, и Мусь говорит свою первую осмысленную фразу, даже две. Помню свой восторг, а чего говорила – не помню.

Ровно тридцать – вот слово № 5 – “ись” (рис)! – пять лет назад, в одной далекой-далекой га… стране, которой давно уже нет на карте… жил я чисто случайно один – группа пузатых советских сановников высшего ранга (категории “А” по-нынешнему), чье участие и утопило, al fin y al cabo, в море братской кровушки это мирное, сказочное и доброе государство, отъехала на пересменку - в огромной вилле с единственным в республике центральным кондиционером, единственным в ней садом, каррарского, кажется, мрамора – бывший хозяин был миллионер (тогда этого хватало)-итальянец, благополучно слинявший от накатившего марксизьма, - полом и гигантским балконом, нависшим на высоте ста метров над Индийским океаном – вилла была врублена в скалу, вернее, в гигантский обломок тверди, вывалившийся из южной оконечности полуострова в результате древнего извержения вулкана. С тщательно охраняемого полусонными солдатиками, которые развлекались тем, что гоняли по смуглым ладоням скорпионов, крутого заезда на скалу, которая назвалась Горой Влюбленных, вилла смотрелась крохотным аккуратным сарайчиком с небольшой и скромной деревянной дверью, а с моря (видел, когда “ходил” на СРТМ на Курию-Мурию, Сокотру и проч.) – весьма горделиво. В соседней – метрах в 200 – вилле жил президент Кахтан Второй (Второй) аш-Шааби, т.е. Кахтан Народный. Случайно видел, как восставший народ скинул Народного - с его балкона в Инд. океан… Летел Народный вертикально – “не птица ведь”.
Но не о том речь. Экс.-Т слетала на попутном истребителе в Союз и привезла полуторагодовалую А., которая в этот время говорила примерно тот же набор – мама-папа-баба…
Приехали из аэропорта. А. выскочила из машины, влетела в мраморный вестибюль, обалдела, всплеснула лапками и как заорет – это была ее первая фраза: И ЭТО ВСЕ – МОЕ!!?

А теперь у ее сына ХХХ квартир, а у меня… потрясающе красивый вид из окна.

И это здорово. Главное – здоровье. За водой.