?

Log in

No account? Create an account

НЕВНЯТНЫЙ · ХРЕНЬ


С утра пожалел Починка, а теперь вот жалко Мика Джеггера. Хотя…

Recent Entries · Archive · Friends · Profile

* * *
С утра пожалел Починка, а теперь вот жалко Мика Джеггера. Хотя никогда не понимал его как музыканта, да и из "Роллингов" с трудом вспоминаю разве что дурную столетней давности I can get no satisfaction, но так скакать до семидесяти - это что-то. И мимика. В третий раз решил расписаться, а невеста (сам он 1.78 а она уже к 12 годам была 1.83, а к 49 - 1.91) - сверхуспешный модельер, одевавшая Мадонну и Первых Леди - взяла и вот те нате.. удавилась. Жуть.
* * *
* * *
[User Picture]
On March 17th, 2014 09:47 pm (UTC), mumrik_snussi commented:
Сил Мику это пережить
[User Picture]
On March 18th, 2014 05:54 am (UTC), made_of_honor replied:
Да уж.
* * *
[User Picture]
On March 17th, 2014 11:32 pm (UTC), aurora_cruiser commented:
[User Picture]
On March 18th, 2014 05:55 am (UTC), made_of_honor replied:
Небось, наркотики. Или рак. Чего ж ещё.
[User Picture]
On March 18th, 2014 06:15 am (UTC), butch_ara replied:
Да неееее... Просто трудно жить с человеком, который круглосуточно напевает I can get no satisfaction...

[User Picture]
On March 18th, 2014 06:29 am (UTC), made_of_honor replied:
Юмор чёрный, но высококачественный, в отличие от моего.
Я тебя поздравляю и очень-очень люблю, между прочим.
[User Picture]
On March 18th, 2014 06:59 am (UTC), butch_ara replied:
Спасибо! Бутылочка заветного виски нас ждёт! ))
[User Picture]
On March 18th, 2014 08:47 am (UTC), aurora_cruiser replied:
да кто ж знает. иной и бедный, и больной хочет жить, борется, а здоровый и богатый — глядь, в петлю полез.
[User Picture]
On March 18th, 2014 09:08 am (UTC), made_of_honor replied:
Значит, брешут, выходит, насчёт лучше быть здоровым и богатым, чем бедным и больным? Так получается?
[User Picture]
On March 18th, 2014 09:57 am (UTC), aurora_cruiser replied:
— как геббельс!
[User Picture]
On March 18th, 2014 10:05 am (UTC), aurora_cruiser replied:

Мара Демиа

В пограничном австрийском городке, в шесть часов вечера, в лучшей гостинице этого городка, в третьем этаже, на подоконнике выходящего во двор окна сидела маленькая женщина, вся в ленточках и оборочках, вся подкрашенная и раздушенная, и просто и прямо, как древний Израиль, говорила с Богом.

Правда, смешно?

Говорила не ритуальным молитвенным языком, а как человек человеку, в отчаянии беспредельном — спокойно и страшно.

— Ты видишь сам, что я больше не могу. И ничего невозможного в моем желании не было, потому что ведь так на свете бывает. Ты знаешь Сам, что силы мои кончились, все притворство мое знаешь, всю страшную работу, и что я надорвалась и больше не подымусь. Презренная и пошлая моя жизнь, та, которую Ты мне дал, и то, от чего гибну суетно и пусто. Что же делать? Одни тонут в великом море, другие в луже. Одни умирают от удара меча, другие от укола грязной булавки. Но смерть одна. Не дай же мне умереть! Дай мне мое идиотское счастье. Я потом как-нибудь искуплю, если уж все так коммерчески надо ставить… Кощунство? Нет… нет. Нас ведь никто не слышит. Это не кощунство. Это горе.

Молодую женщину звали по сцене Мара Демиа. Неопределенного, зависящего от настроения возраста, хорошенькая, с прелестным голосом. Остановилась она в этом городке по дороге в Милан, куда была приглашена петь. Остановилась, чтобы встретиться с тенором Вилье, который любил ее и должен был отказаться от контракта на пять лет с Америкой, чтобы ехать вместе с ней, с любимой, в Милан, в вечность.

Маленькая женщина была Мария Николаевна Демьянова, пожилая, одинокая, измученная, теряющая голос певица, когда-то любительница, теперь профессионалка, истерически влюбившаяся в красивого тенора, который бросил ее и не приехал за ней в пограничный городок.

Мара Демиа с утра наряжалась, душилась, красилась, ходила на вокзал по три раза к трем поездам. Всю ночь в постели дрожала Мария Николаевна и давно понимала то, чему по легкомыслию не верила Мара с ее духами и новеньким несессером.

Напряженно улыбаясь, проходила она мимо швейцара. Она ждет друзей из Берлина, чтобы вместе ехать дальше.

Вокзальный сторож, парень с выбитым зубом, уже узнавал ее и кивал головой. Она пряталась от него, так как он входил каким-то слагаемым в этот вокзальный кошмар. Все-таки лучше, если хоть его не было.

Народ из поездов вылезал серенький — ну кому в такое захолустье нужно? — с котомками, корзинками, мешками. Никто не улыбался. Шли понуро, словно выполняли тяжелую работу, упорно и злобно.

Мара быстро взглядывала в карманное зеркальце, встречала в нем тяжелые горем глаза Марии Николаевны и, задыхаясь от быстрых ударов сердца, провожала толпу. Шла за ней одна, отступая, как за покойником.

— Телеграммы не было?

Швейцар спокойно ищет на полочках под ключами:

— Нет.

[User Picture]
On March 18th, 2014 10:06 am (UTC), aurora_cruiser replied:
Завтра утром надо уезжать. Через два дня петь в Милане. Она еще успеет встретить семичасовой утренний поезд — последнюю свою надежду.

Странная кровать в этом номере. С колонками, с балдахинчиком, какая-то средневековая. Много, много снов, полуснов видела Мария Николаевна под этим балдахинчиком за две ночи. И в снах всегда на вокзале, но не встречает, а провожает. И не может в толпе найти того, для кого пришла. Она приготовила фразу:

— Я ведь ужасно любила вас.

И сама плачет от этих слов, их красоты и печали.

И не может найти того, кому должна их сказать.

Уходят поезда на огромных черных колесах.

Оборвется сон стоном, и другой такой же настигает его…

И вот вечером второго дня села маленькая женщина на подоконник и заговорила с Богом, как древний Израиль. А потом услышала стук в дверь. И шорох по полу — это под дверь подсунули листок. Телеграмму.

Марья Николаевна опустилась на колени, перекрестилась, крепко прижимая пальцы ко лбу, до боли крепко и долго к груди и плечам.

— Спаси и помилуй!

И сейчас же, устыдившись перед Богом своей суетности, пояснила опять, как древний Израиль, просто и человечно:

— Ну что же мне делать, если в этом мое все?

Телеграмма путаными французскими словами извещала о том, что отказаться от контракта impossible[11], о том, что тенор спешно уезжает, хотя desobe[12], и вдобавок toujors, и напишет обо всем подробно.

Марья Николаевна долго читала слова глазами, потом стала понимать, читать душой. Самое страшное слово, которое, как ключ, повернулось и закрыло дверь наглухо, стояло наверху телеграммы, перед цифрами слов и часов. Это было — Hambourg. Название города, откуда послана телеграмма и откуда отплывают корабли.

Кончено.

Она тихо поднялась, огляделась. И вдруг увидела на ковре, около стола, свою перчатку. И потому ли, что она была такая маленькая, бедная, или потому, что сохраняла форму ее руки, и от этого как бы близкая ей телесно, но вид этой перчатки такой невыносимой болью рассказал ей ее горе, что она кинулась к кровати, охватила руками идиотский резной столбик, по-русски, по-бабьи, как бабы охватывают березку и, качаясь, причитают, так и она, Марья Николаевна, качалась.

— Ой, больно! Ой, больно мне, больно!

И потом снова сидела на подоконнике, и недоуменно и обстоятельно, словно решая задачу, обдумывала.

— Значит, так. Как же я буду умирать? Что я должна сделать?

О том, что именно произошло, она думать не могла. Казалось, словно трамвай пролетел через ее голову, со звоном, гулом и грохотом. Осталась пустота, тишина и необходимость выяснить, что теперь делать.

[User Picture]
On March 18th, 2014 10:07 am (UTC), aurora_cruiser replied:
Внизу, в глухом колодце двора что-то звякнуло, закопошилось. И вдруг резкий, скрипучий, как сухое дерево, голос запел:

Das schnste Gluck, das ich auf Erden hab,
Das ist ein Rasenbank auf meiner Eltern Grab.

«Лучшее счастье мое на земле — это дерновая скамья на могиле родителей».

Дребезжащие струны фальшивой арфы сопровождали скрипучую горечь слов.

Марья Николаевна нагнулась.

Там, внизу, словно раздавленный гад, охватив арфу корявыми лапами, шевелилась длинноносая горбунья. Она ползала по ржавым струнам, и горб ее кричал деревянным нечеловеческим голосом о предельной земной скорби.

Марья Николаевна закрыла глаза. Одну минуту замученной душе ее показалось, что заглянула она в настоящий колодезь и увидела в воде его свое отражение. И закричала, содрогнувшись:

— Не хочу!

Вскочила, осматривала свои руки, ноги, как чужие. Ощупывала свое гибкое, легкое тело.

— Ужас какой! Не хочу! Не хочу!

Бросилась одеваться, хватала вещи. Скорее уйти, уехать, разорвать проклятый круг. Она здорова. Она талантлива, она может жить. Все-таки может.

Раскрыла сумку, достала деньги, не считая, не жалея, завязала в платок, бросила в окно тому уродливому, хрипящему ужасу.

Скорее! Скорее прочь!

На вокзале ждал ее поезд, медленный, товарно-пассажирский. С дощатыми платформами, нагруженными живыми телятами для какой-то далекой бойни. Она быстро влезла в пустой грязный вагон, забилась в угол и закрыла глаза.

— Я, в сущности, очень, очень счастливая.

И долго тащил тихий, тяжелый поезд жалко и покорно мычащих телят и бледный полутрупик Марьи Николаевны…

— Наконец-то!

Горбунья вошла в пивную, и Франц радостно поднялся ей навстречу.

— Чего же так долго?

Горбунья смотрит с удовольствием на здоровенного Франца, но отвечает гордо:

— Нужно было спрятать деньги. Я сегодня очень много заработала.

Франц взял ее за руку.

— Больше не будешь тянуть со свадьбой?

Горбунья гордо подняла острый нос и молчала, как длинноклювая священная птица.

— Ты виделась со слесарем? — задыхаясь, спросил Франц и схватил ее за руку.

Горбунья пожевала губами. Он ревновал, и это забавляло ее.

— Я все отлично понимаю, — с горечью сказал Франц и выпустил руку.

— Ну, нечего! — прикрикнула горбунья. — Закажи мне пива.

Как женщина опытная, она понимала, что помучить возлюбленного следует, но слишком накручивать пружинку не годится.

— Значит, ты все-таки любишь меня?

Нос горбуньи поехал вниз. Она усмехнулась.

© Тэффи
[User Picture]
On March 18th, 2014 10:11 am (UTC), made_of_honor replied:
Да, спасибо, понимаю.
* * *

Previous Entry · Leave a comment · Share · Next Entry